Пресса

«Жизнь — дорога, по которой шагаю!»

Газета «Сударушка», 10 июня 03


«Вези меня, извозчик, по гулкой мостовой…», вези, вези, хочешь — в «город древний…», хочешь — туда, где «помнит девочка», как «гуляли мы в саду…». Вези — туда, где над осыпавшимися розами веет вольный ветер, и где лихая юность, не прося ничего взамен, дарит тебе свежесть и остроту чувств… — в мир вечно порицаемого и вечно любимого шансона.

Когда сегодня говорят «шансон» — подразумевают «Новиков». С этим можно спорить или соглашаться, это может нравится или нет, но… Он — такой, какой есть. Порой — резкий, почти «хулиганствующий», порой — нежный и лирический, всегда крайне серьезно относящийся и к своему, и к чужому творчеству, почитающий дар стихосложения за Дар Божий. Человек, на чьих афишах значится лишь его имя, давно ставшее его визитной карточкой.
Александр Новиков родился на Курилах, жил на Сахалине. Объехал с концертами всю Россию и 25 чужеземных стран, впервые взяв гитару в руки в 14 лет. Но где бы ни оказывался, Новиков неизменно возвращался в Россию, которую обожает: говорит, что нигде в мире нет такого разнообразия природы и такой красоты.
Сейчас его песни звучат на многих радиостанциях, его принимают и понимают в любом уголке страны и за рубежом. Выходят его новые альбомы, не забываются и песни с прежних — давным-давно ставшие шлягерами; он поет на самых престижных сценах Москвы, включая главную — Кремлевский Дворец Съездов.
Неугомонный и энергичный, по его собственному признанию — трудоголик, сейчас он считает своим главным делом завершение удивительного проекта — отлив и возведение колоколов на Храме на Крови в Екатеринбурге, где была расстреляна царская семья.
Итак, наш гость — Александр Новиков.

— Вы — поэт, певец, музыкант, известный человек. Однако действительно на афишах до сих пор обозначается только ваше имя — без всяких титулов. И на кассете во вступлении можно услышать — «для вас поет Александр Новиков»…»

— Если честно, то ко всяким званиям и титулам я отношусь, честно говоря, неприязненно. Для меня нет ничего смешней, чем поэт, обвешанный орденами и медалями, с этими тяжеловесными приставками перед фамилией — «нар. артист», «засл. деятель…» С моей точки зрения, это звучит как-то нелепо, коряво и бестолково. Давайте откроем энциклопедию и хотя бы гипотетически представим такую формулировку — «статский советник при дворе Его Императорского Величества Александр Сергеевич Пушкин», и только в конце — скромненько так — «поэт». Это бы так дико звучало.! «Поэт» — это высшее звание! У поэта может быть только признание народа. У нас же и так столько «народных», о которых люди и не слышали…

— Насколько я знаю, вы человек серьезный и достаточно жесткий, но в своей любовной лирике раскрываетесь совершенно по-другому. Она преобладает в вашем творчестве?

— Наверное, её действительно больше, чем всего остального. Почему? Любовная лирика призвана служить самым лучшим чувствам, и это единственное, что может достучаться до самых тонких струн души.

— Что-то вас вдохновляет, или все это — вереница придуманных образов?

— «Если нет прекрасной дамы, то её надо придумать» Так говорил Александр блок. Я так и делаю, когда нет какого-то прообраза.

— Вы говорили, что ваши первые непосредственные соприкосновения с музыкой начались с песен Высоцкого, Галича…

— Вообще, это довольно смешно — в четырнадцать лет визгливым голосом на весь двор петь их песни. Но и это, наверное, принесло свои плоды. Если бы не было Есенина, Галича, Высоцкого, не думаю, что я состоялся бы как поэт и как исполнитель этого жанра. Мне нравились эти песни, я никогда не думал — шансон, не шансон… Просто была понятна и близка эта форма, а жизнь сама вывела на дорогу, по которой шагаю.

— Галич — человек, который в своем творчестве, да можно сказать — своим творчеством определял, можно сказать, время. «Я выбираю свободу, я пью с нею нынче на ты…»

— Это была потрясающая личность! Его вклад в поэзию, влияние — колоссальны. И именно потому, что в его жанре, в основе всего лежат именно стихи, а не тексты. Почему я уничижительно говорю о тех, кто пишет только о тюремных нарах? Я с полной уверенностью могу сказать, что 90% из них там никогда не лежали! Я прекрасно знаю всех, кто об этом пишет, и кто из них сидел и не сидел. Можно, конечно, при этом ссылаться на Высоцкого, который тоже, например, не воевал, но писал об этом. И как писал! Но это был гений, а воображение гения — достаточно точное. А сегодня…«куда конь с копытом, туда и рак с клешней…». Происходит отождествление собственного мизерного, графоманского таланта с гением Высоцкого, Галича и других. Когда идут тексты вроде «русская водка, черный хлеб, селедка» — это вовсе не русский шансон, это скоморошество, припевки.
Сегодня около шансона больше паразитирующих, чем создающих. Но среди моих коллег есть те, кого я очень уважаю и ценю. Очень уважительно отношусь к Александру Дольскому, люблю его стихи, Александр Розенбаум, Олег Митяев, Андрей Макаревич, Юрий Шевчук… Их стихи — умные, потому каждый из них оставил след в своем жанре, дал пример для подражания.

— Народ любит ваши песни. Но среди почитателей наверняка есть категория слушателей, выброшенных, скажем так, на «задворки» жизни. Бывает ли, что к вам обращаются такие люди?

— Постоянно. Подходят обычно под благовидным предлогом, речь одна и та же: «Саня, Санек, здорово, мы твои песни любим. Дай десять рублей на опохмелку!» И так — в любом городе. У меня дом в Сочи, вот подъезжаю к магазину, они все — тут как тут. Много не просят, главное — опохмелиться, днем ли, вечером ли… Если попросишь за машиной приглядеть — будут смотреть, пока не приду. Недавно в Москве остановил машину, надо было перейти на другую сторону улицы через подземный переход. Спустился, ко мне тут же подлетаю мужички, будто ждали: «Саня, всегда слушаем твои кассеты, а здесь в киоске их нет. Почему нет? Раскупают» Дай 20 рублей!» Дал двадцатку, мне не жалко. Обратно иду — мужички сидят, кайфуют: «Спасибо тебе, Саня, мы тебя любим, слушаем, дай тебе Бог здоровья». Я их все-таки жалею. Сам провел много времени в тюрьме, знаю, что такое бедность, взлеты и падения.

— А курьезы на концертах случались?

— Были, конечно. В Сургуте, например, осталось как-то до конца выступления три номера, пою песню «Безработный музыкант». Атмосфера хорошая, полный зал. Я — в кураже, в какой-то момент до того раздухарился, что топнул ногой, доски проломились, и я одной ногой до бедра вниз ухнул. Парни, работники сцены, нашли лом, обломили доски, я вылез. Вид — тот ещё, штаны порваны, кожа содрана, кровь… Все ждут, что делать буду. Я спокойно говорю: «Продолжаем!» Так и допел до конца — в разорванных штанах, но не без штанов же! Директор смылся заблаговременно — боялся, видно, что будут бить и даже ногами». Прошел год, приезжаю в тот же Дворец культуры, меня с порога встречают словами, что, мол, «сцену всю перестелили». Начинается концерт, я вышел к микрофону и обращаюсь к зрителям: «Добрый вечер, не прошло и года, как мы снова встретились. Я очень люблю выступать на Севере, не кривлю душой — провалиться мне на этом месте!» Зал просто взорвался от хохота! Оказалось, что год назад местное телевиденье снимало тот мой концерт, и этот эпизод, когда я провалился, много раз показывали по телевизору, да и в прессе писали.

— Ещё раз не топнули?

— Нет, сделали сцену основательно, решил не экспериментировать.

— А как складывается ваша семейная жизнь?

— Все хорошо, жена, двое детей — сын и дочь. Они уже взрослые. Не могу сказать, что я — домашний человек, я — трудоголик, не могу сидеть без дела. Бывает, нахватаешь сразу несколько дел, вот и становишься заложником собственных авантюр. Поэтому дома бываю редко.

— А жена «пилит»?

— Нет. У меня замечательная жена. Если бы довелось жениться заново, не знаю как она, но я бы точно женился только на ней. Я не очень удобный в жизни человек, но надежный и верный. Никогда не брошу, о себе думаю в последнюю очередь, сначала все для семьи. Так что в этом отношении я хороший семьянин, преданный. Но не могу сидеть у телевизора с газетой. Я так жить не могу, и моя жена это понимает. Она из тех женщин, которые помогают мужчине, способны вдохновить его на подвиги, или по крайней мере не мешать. И я ей за это очень благодарен, потому что мне многое в жизни не удалось бы сделать, если бы была другая жена.

— И как же вы нашли именно такую?

— Мы познакомились на геодезической практике, поскольку учились в одном институте, в горном. Она — на геологическом факультете, где были в основном девушки. А я — на горном, где их не было вообще. Жили мы на практике в палатках на берегу реки. В студенческой столовой дежурили по очереди. Но мы с ребятами туда очень редко ходили. Ну и выпивали, естественно. Около нашей палатки мы поставили прибор «кипрегель», и направлен он был на магазин за рекой, а конкретно — на его замок. Мы как в подзорную трубу смотрели: висит замок — закрыто, не висит — идем покупать на вечер винище… Вечером же танцы. А ели то, что покупали в этом магазине. Но однажды понесло нас в эту столовую. А оттуда высовывается замотанное платком существо, только нос торчит. Но очень красивое создание, и глаза необыкновенные. Я сразу и влюбился. Начал вокруг этой столовой «сжимать кольца», ходить на обед, но только её больше не было видно… А оптом мы все-таки подружились.

— Она вас тоже приметила в тот момент?

— Наверное… Как у Николая Доризо написано: «Женщин тех мы выбираем, которые нас выбрали давно»…

— А поклонницы вас одолевают?

— Они есть, конечно, как у любого артиста. Бесноватых, правда, которые рвутся через охрану, у меня нет. Если такие случаи и бывали, то крайне редко. Только одна женщина постоянно звонит и несет на автоответчик всякий бред, она просто не здорова — как выпустили из психиатрической больницы, так звонки опять начались. Мои поклонницы — не наглые, с чувством собственного достоинства, любят русскую литературу и достаточно духовны. Я всегда подчеркивал, что на мои концерты ходят умные и красивые женщины. Я их очень ценю и уважаю. Безусловно, для артиста, и аплодисменты — оценка творчества. А когда звук этих «медных труб» стихает, у артиста наступает дискомфорт, и в поисках аплодисментов он кидается во все тяжкие — поет всевозможный бред, кривляется, устраивает скандалы вокруг своей персоны.

— А вот во время концертов многие кричат — «Не вижу ваши ручки, поднимите ваши ручки…» Это что — из этой серии?

— Это — попрошайничество. Я себя не причисляю к этому сонму большой камарильи, которая гордо именуется «звездами» российской эстрады. Я просто занимаюсь своим делом, имею свое мнение, вое место, дорогу, по которой шагаю и делаю то, что хочу. Поэтому я, может быть, и неудобен для кого-то. Я — то самое зеркало, в котором подавляющая часть нашей эстрады видит свое отражение, себя — бездарную, корявую, коленопреклонную и ангажированную. Поэтому сегодня от меня лучше избавиться, не показывать по телевизору, не давать эфира. Но в России есть люди, которым интересно слушать то, что я говорю и пою. И за это им большое спасибо.

— А каким будет Александр Новиков через двадцать-тридцать лет?

— Господи, дай-то Бог дожить»!.. Безусловно, старость никого не щадит. Мне бы хотелось, чтобы Новикова увидели не стоящим на коленях, а с высоко поднятой головой. Артист не может быть вечно популярен, а вечно гениальные стихи писать невозможно. Рано или поздно надо будет уходить. Я бы хотел, чтобы люди увидели что-то красивое, что останется после меня… Кроме песен, которые я сочинил, хочется сделать ещё что-то. Для меня это колокола — освященные и возведенные на звонницу Храма на крови в Екатеринбурге. Это и есть то красивое, что мне хочется завершить и оставить как память. Может быть, я могу сделать и ещё что то, но это останется «отныне и во веки веков». И звон колоколов будет самым лучшим звоном по мне.

Алина Кудесинская